Мода на православие

Отец Андрей Щенников: Добрый вечер, дорогие мои! Спасибо, что меня пригласили. После таких прекрасных спикеров мне выступать робко и стеснительно, но тем не менее я здесь. Давайте поговорим о моде на православие. Меня часто спрашивают как настоятеля храма, популярного среди молодёжи: что случилось, почему так много молодых людей? Действительно, людей становится больше, и молодых очень много.

Мне кажется, сейчас молодой человек — каждый из нас. В сегодняшнем мире человек оказывается тинейджером независимо от возраста. Мы интересны этому миру как публика, которую можно эмоционально заводить и, пользуясь нашей возбуждённостью, вводить в русло тех или иных трендов. Так продают одежду и всё что угодно. Так действуют и политологи: есть люди, которые заводят своих подписчиков, чтобы за них голосовали и шли за ними.

Это важная мысль. Из XX века — взрослого, тяжёлого, с его рассудительностью и ошибками, с потоками крови и ГУЛАГом, с идеями серьёзных взрослых людей — мы перешли к какой-то более мелкой фактуре. Теперь все тинейджеры. Неважно, сколько тебе лет: люди и в пожилом возрасте ходят в клубы, набивают татуировки, пытаются показать, что они молодые, заводят отношения. Человек должен чувствовать себя молодым.

Продукт, который предлагают массмедиа, идеологи, политологи, рассчитан на такую эмоциональную реакцию. Он должен возмущать, возбуждать, затрагивать. И когда мы говорим о молодых в Церкви, возникает вопрос: что мы можем предложить? Литургию Иоанна Златоуста? Человек, который не знает, что такое Церковь, пойдёт по привычной, заданной траектории. [В сравнении с литургией упомянуто современное развлечение; название в расшифровке неразборчиво.]

Но в последнее время эта накатанная траектория остановилась. Во всём мире произошли страшные события, связанные с ковидом и локдаунами. Человек оказался закрыт в четырёх стенах, стал принадлежать прежде всего самому себе — и очень нервничает. На многое из того, что предлагает мир, он уже не отзывается. Как будто рецепторы огрубели: эмоционально это больше не затрагивает.

Многие оказались в вакууме. Мало что может по-настоящему взволновать. Привычные удовольствия уже не работают, жить стало скучно и тревожно. Постоянное развлечение, этот тинейджерский entertainment, не срабатывает. Хочется более глубоких тем, спокойствия, вдохновения. Появляются люди, которые не согласны с общим трендом, хотят иного, почувствовали обман и начинают искать.

Нам важно представить им возможность: можно прийти и посмотреть, может быть, здесь найдётся тот потерянный смысл, которого хочется от жизни. Человеку хочется большого смысла. И оказывается, что его можно обрести в Церкви. Почему? В Церкви ты проживаешь жизнь. Современный человек сидит в своей комнате с компьютером, смотрит бесконечные ролики, но ему хочется жить, выйти из комнаты, проживать истины и смыслы.

Церковь может дать это проживание, протяжённость действия, длительность. Человек может находиться в высоких, прекрасных смыслах, в красоте. Пришедший в храм, даже не очень понимая, что происходит на службе, бывает ошарашен этой протяжённостью, пребыванием в красоте и большом смысле. Пусть он пока не может выразить его словами, но ему есть к чему стремиться.

При этом красота и смысл обращены именно к тебе: я пришёл, и обращаются ко мне. Это трогает. Может быть, впервые за долгие годы, со времени ласкового призыва родителей, мы получаем такой личный призыв. Господь обращается ко мне этим высоким языком. Человек понимает, что это для него, этим можно жить, проживать это во времени. Поэтому хочется ходить на службу.

Нам бы не потерять это новое дыхание, которое я чувствую сейчас в Церкви. За всю Церковь я говорить не могу, но у нас в храме вижу людей, ошарашенных прекрасными смыслами и великой церковной красотой. Нам есть что предложить миру, уставшему от непрерывного потока развлечений. Сила Божия совершается в немощи — и в немощи всего мира тоже. Для каких-то людей это вдруг стало актуальным. В этом чудо нашего времени.

Может ли быть мода на православие, на христианство, на Христа? Христос — самое насущное, что может быть со мной. Он отвечает на глубокие вопросы, на которые мне никто не ответил: кто я такой, что такое смерть и как её преодолеть, как жить, что значит быть причастным жизни, как ощутить её красоту. Церковь может это дать. Поэтому я вижу возрастающий интерес среди молодёжи — и не только. Все мы немножко молодые, все немножко тинейджеры, хотя и усталые. Люди возвращаются.

Вопрос: Кто является законодателем моды на православие — государство или сами люди?

Отец Андрей Щенников: Причём здесь государство? Что оно может сделать в таком вопросе? Конечно, сами люди. Всё дело в насущности тех вопросов, которые никто не решит, кроме Господа. Разрешаются они в Церкви Божией.

Вопрос: Некоторые знакомые в восемнадцать-девятнадцать лет приходят к Богу, начинают выставляться, покупают одежду с христианской символикой, набивают татуировки со словами молитв. Как к этому относиться, чем это объяснить?

Отец Андрей Щенников: Объяснить просто: возникает новая жизнь, и я хочу быть её участником. Становлюсь причастником движения так, как умею, как меня научили. Это современный, вполне естественный человеческий подход: участвовать через определённую эстетику.

Что касается татуировок с молитвами, я считаю это дикостью. Людям, которые спрашивают, можно ли что-то набить, даже простой крестик для красоты, я говорю, что это чушь. В этом есть нарциссизм. Раньше христиане — мученики, которые не могли иначе носить крест, — наносили его на тело. Они исповедовали Христа распятого и за это умирали. Если мы сейчас набиваем крестики и изображения святых, что мы исповедуем? Разве исповедуем? Мы просто украшаем тело новой эстетикой. [Историческое сравнение передано как объяснение самого выступающего.]

Вопрос: С чего начать человеку, который только пришёл к вере? К кому обратиться в храме? Как не стесняться уверенных, снобских взглядов?

Отец Андрей Щенников: Начать — ходить в храм. Обращаться именно к священнику. Снобских взглядов я у нас не видел: в храм ходят грешники, знающие, что они грешники. Они себе такого не позволяют. Если кто-то заигрывается в учительство в храме или за его оградой, мы как настоятели осаживаем этих людей, чтобы было поспокойнее.

Вопрос: Почему, на ваш взгляд, не сложилась актёрская профессия — кроме того, что вы сами так решили? С чем столкнулись?

Отец Андрей Щенников: Вообще-то актёрская профессия у меня сложилась. Я был артистом театра «Мастерская Фоменко» — одного из лучших театров не только в Москве и России, но и в мире. Играл большие и маленькие роли, снимался в кино. С этим всё удалось.

Но про себя я знал, что я не актёр. За актёрством мне нравилось другое: слава, известность, возможность манипулировать людьми, заставлять их следить за собой. Ты что-то скажешь, выдержишь паузу, все смотрят на тебя — и тебе приятно. А есть актёры от Бога, которым нравится играть, сам факт игры. Я таким артистом не был, мне это не нравилось.

Возможно, поэтому я был не удовлетворён тем, что со мной происходило. Хотелось заниматься тем, что нравится. Помимо актёрства начал заниматься музыкой, писать стихи, думал повернуть судьбу в эту сторону. Можно сказать, что с актёрством не сложилось: я не стал дальше стучаться в эту дверь.

Я помню сам день, когда отступил от неё. Можно было продолжать стоять, а я отошёл. Если честно, мне дали маленькую роль, я попереживал, потом психанул, сказал: нет — и отошёл. И слава Богу. Произошёл разлом, а в нём стало происходить что-то интересное: и в творчестве, и в человеческом осмыслении себя.

Вопрос: Говорят «служу в театре». Почему вы изменили одну службу на другую?

Отец Андрей Щенников: «Служить в театре» — удивительное актёрское самомнение. Каждый артист говорит: я служу в театре. Я не понимаю, что это значит — служить в театре, служить театру.

Вопрос: Как сохранить любовь в сердце и радость в душе при современном образе жизни, когда выгораешь за неделю?

Отец Андрей Щенников: Наша жизнь суетливая. Предполагаю, имеется в виду время от воскресенья до воскресенья, от причастия до причастия: выгораешь и приходишь на нуле. По своей жизни могу сказать, что выгораю за день. Задыхаюсь от своих грехов, от общего движения, суетливой рефлексии. Всё это входит в душу и сердце, и периодически до храма еле доползаешь. Вижу таких же людей и за собой вижу эту усталость, абсолютную немощь.

Мы люди последних времён — я это ясно понимаю, потому что моя немощь передо мной, и грех мой предо мной есть. Как говорится в пятидесятом псалме. Еле живу, еле выживаю. А на литургии молюсь, вынимаю частички — это как-то поднимает меня, воскрешает, вновь обретаю мир в тех людях, за которых молюсь. Молюсь — высоко сказано, но иначе не скажешь; хотя бы поминаю других.

Так обозреваешь жизнь, суета вдруг опадает и понимаешь, кто ты: я тот, кого призвал Господь, тот, кто призван молиться с другими и за ближних как священник. Жизнь вновь обретает ценность. Потом снова начинается повседневность. Мир очень велик и предлагает свои данности, объясняет, как надо жить.

Мы знаем многих священников-блогеров, которые чувствуют за собой миссионерское служение или занимаются молодёжью. А священников, остающихся в тени, за кадром, не знаем. Удивительно устроена наша жизнь: знаем тех, кого показывают. Я заурядный священник, но как-то хитро выстроил свою жизнь — сижу здесь перед камерой, с микрофоном. А знаю многих других, которые себе такого не позволяют. У них на это не хватает сил: они заняты другим.

Моя проблема и проблема многих таких, как я: включаемся в эту суету, и к концу дня остаёмся остовами самих себя. Как будто мир обгрызает тебя жадными пираньями мгновений, взглядов, окриков, фраз, постоянных мимических усилий. Всё надо сопровождать улыбкой, даже когда ничего не знаешь и ничего не чувствуешь сердцем. К концу дня становишься каким-то тёмным пятном, которое нужно скрывать от людей.

Бедные наши родственники, жёны, дети, которые видят эти моменты выхолощенности и перегорания. Мне кажется, оно стало интенсивнее: мир ждёт от тебя большего огня, яркого, мощного, провокационного действия перед объективами. Мир хочет и церковную среду включить в эмоциональное манипулирование. Хочет, чтобы мы и проповедь говорили теми же схемами, какими говорит всё остальное. Мы так говорим и делаем — что поделать? Убегать от мира мы тоже не должны. Но душа чрезвычайно выхолащивается.

Удивляюсь, глядя на некоторых блогеров: как они живут? Меня всегда занимал отец Павел Островский: что происходит с человеком, когда он двадцать четыре часа находится в этой истории? Можно ли от этого отключиться, избавить себя, или это уже крест, который несёшь? Мне совершенно непонятно. Есть разные священники, каждый призван на своё место и делает свой труд, каждому Господь даёт силы. Дай Бог сил им и семьям. Но как возможно постоянно находиться в этом нон-стопе, в интерактиве с телефонами и фотографиями?

Если ещё фотографировать себя, семью, рассказывать, как проводишь время и какие вы крутые православные, — с ума можно сойти. Я бы сошёл. Люди, которые это могут, для меня герои, титаны. Мне кто-нибудь бросит реплику, недопоймёт слово — и я неделю буду рефлексировать. Для других тролль, хейтерство уже в рамках жанра: можно отвечать, можно не отвечать. У меня этого нет. Я так не могу.

Мир агрессивен и предлагает такую же агрессивную подачу себя. Это сжирает всё, что ты наработал в сердце: тишину, евангельский мир, спокойствие и благодарение, которые иногда случаются после литургии. Иногда просто выдохнул, а иногда паришь во вдохновении мира. Потом время идёт: один человек, другой, третий, дела — и тебя уже не существует. Выходишь к концу дня опустошённым. Утром вновь еле доходишь до литургии, встречаешь таких же эмоционально вымотанных людей, задавленных событиями и впечатлениями, которыми они постоянно должны делиться. Интерактив предполагает, что ты на всё будешь отвечать, каждый почему-то должен сказать свою реплику: «Согласен», «Не согласен»…

Отец Андрей Щенников: Надо сказать: «Классно!» — или хотя бы отметиться сердечком, заявить о себе, сделать окрик. Мы словно в загоне, как будто обязаны это делать. Проснуться, взять телефон, посмотреть, ответить или не ответить, поставить лайк — становится серьёзным делом и отнимает колоссальное количество сил.

Я стал гораздо чаще позволять себе ставить телефон на беззвучный режим и просто не подходить: не отвечать на звонки, эсэмэски, WhatsApp, Telegram. Иногда удаляю приложения. Личного Instagram у меня нет. Есть храмовый, я контролирую информацию в нём — это необходимо по долгу службы. Но периодически и его удаляю, потому что не могу с этим совладать. Меня самого становится очень мало, если целый день существую во всём этом.

А когда читать, размышлять, молиться? Разве в таком состоянии возможно вечером прийти на молитву? Кто из нас по-настоящему собранно выдохнул, взял бумажный, аналоговый молитвослов, на страницах которого уже помнит расположение каждой молитвы, и обратился к Богу? Кто позволяет себе эту роскошь? Мы смотрим молитвы в телефоне или слушаем их, потому что не можем собраться: нас к вечеру расхитили, обгрызли все и вся.

Утром — только встать, нырнуть в машину, доехать; уже в машине что-то молишься. Говорю про свою жизнь и жизнь каждого из нас — мы так живём, на издыхании, на добавочном времени и подзарядке. Те, кто поняли, что можно чаще бывать в храме, счастливцы. Но до него ещё нужно дойти. Немощь одного дня прибавляется к немощи другого, третьего, четвёртого — пять, шесть дней собираешь её. Так ведь можно и в аду пребывать.

Если человек почувствовал свою настоящую слабость, современную греховность и никчёмность, зачем складывать её день за днём и дышать только в воскресенье? Можно прийти пораньше, в другие дни, когда не занят. Уверен, не все работают с восьми утра; у каждого есть возможность найти время. Мы говорим о молодых людях, а мы все немножко молодые — значит, время есть. Мой совет: почаще бывать здесь и почаще причащаться.

Обычные практикующие священники, принимающие исповедь нормальных людей, знают немощь, потому что сами немощны. По мне, человек, пришедший в храм, хоть немного потрудившийся, хоть что-то сделавший в молитве, уже может причаститься, если не совершал серьёзных смертных грехов. Пусть он прочитал молитву в метро или послушал её в автомобиле — хоть какой-то жертвенный молитвенный труд сделал. Я не могу его не допустить.

Когда я начинал церковную жизнь, было другое время, мы могли иначе распределять силы. Сейчас понимаю: если я дошёл, если человек дошёл до храма и сделал хотя бы минимальный труд, почему ему не причаститься? Он вдруг осознал, что восстановить жизнь может только Бог — когда Он не где-то там, а струится живой кровью, жизнью в твоих жилах. Мы и причащаем сейчас много людей.

Время стремительно бежит, горячки и разъедающей суеты становится больше, усталость накапливается. Еле приползаем к порогу церкви, ничего не понимая. Но если человек хоть приползёт и побудет, хоть что-то сделает, для меня он уже герой. К нам приходят разные, порой совершенно нецерковные люди. Сам пришедший в храм для меня уже исповедник: выбрался из оглушающих, агрессивных смыслов, которые действуют на эмоциональность и чувственность. Если исповедует свою слабость и немощь, он, конечно, достоин причащения.

Но бывают люди, приходящие бравировать грехами. Тогда могу сказать странные для моих уст слова — предложить епитимью. Недавно человек совершил страшный грех и пришёл в наш храм, зная, что здесь модно и современно: «Ну и что такого?» А такого, что так нельзя поступать, причащаться тебе не стоит. Он был ошарашен: думал, раз это храм модного православия, здесь всё разрешат. Не тут-то было. А человек, который в усталости и немощи просто дошёл до храма, — для меня герой.

Отец Андрей Щенников: Как сохранить любовь в сердце и радость в душе? В знании своей немощи, в понимании того, кто я на самом деле. Эта немощь рождает другой опыт — помощи, присутствия Божия. Не просто где-то рядом: Он в тебе. Я вдруг воскресаю. Пришёл никакой, а стал кем-то; могу сказать про себя: это я, я могу думать, размышлять, формулировать слова. Без этого не смог бы. Для меня это чудо явления Бога.

Вот моё доказательство воскресения: был мёртв — воскрес, говорю. Знаю, кто я такой, и потому понимаю: не сам восстановился с помощью психофизических методов, ходов или лайфхаков, чтобы утром чувствовать себя получше. Нет. Если вновь жив — это случившееся чудо, которое обнажает мою реальность. А реальность моя — издыхание. Надо знать, что еле держишься на честном слове.

Образ усталого человека для меня — самолёт на бреющем полёте, который не дотянул до назначения и садится на запасную полосу заброшенного аэродрома, сбивая верхушки деревьев. Нужно знать, что устал. Отслеживать возбуждённость: за ней не обязательно посыл радости и любви. Иногда тебя просто раскрутили, возбудили на животном уровне. Кажется, что всех любишь и всё радостно, но ещё мгновение — и эта возбуждённая радость становится острой тревогой и страхом. Она искусственная.

Современному человеку важно знать не только свою греховность, но и ложь, в которой он иногда пребывает: искусственность возбуждения, куда его привёл мир и куда он сам себя загнал. Понимать, что это не любовь, не вдохновение и не радость. Это усталое существо, которое добирается до Бога; Господь его воскрешает, и вдруг ощущаешь мир, спокойствие, радость. Сила Божия действительно совершается в немощи.

Чтобы сохранить радость, любовь и мир, нужно знать эту немощь, усталость, невозможность любить; по-настоящему понимать, что значит грех. Не так: я гневаюсь — как избавиться от гнева? Блужу — как избавиться от блуда, перестать делать мерзкие грехи? Тут нельзя сделать аппликацию: одно пришил, другое отрезал. Гнев не отрезать, блуд не вытащить как сорняк. Это ты такой, это в тебе прорастает.

Имей смелость знать, кто ты, что сам по себе ничего не представляешь. То, что принимаешь за человеческую любовь, может оказаться очередным изменением состояния, куда тебя загнал мир, дав стимулятор: картинку, песню, ритм. Ты подхватил его, понеслось — и подумал, что живёшь. Я очень часто на это покупаюсь.

Много времени провожу в машине, в пробках, много слушаю музыку. Современной музыкой интересуюсь, бывает очень хорошая. Но понимаю, что нахожусь в ажиотаже только потому, что сейчас слушаю ритм, который меня заводит. Приходится выключить, поставить другую, нетоксичную для меня музыку, затрагивающую иной, глубокий, смысловой интерес.

Поэтому я не могу без классической музыки. Не потому, что высокоорганизованный интеллектуал: отнюдь. Это для меня терапия — побыть в протяжённости, окунуться в иное, в реальность, которую предлагает, например, Рахманинов. Мы заигрываемся со своими состояниями и не можем определить, где мы сами. Думаем, что это мы, а мы совершенно иные люди.

Под вечер боимся себя, скрываемся от глаз друг друга. Не дай Бог кто-нибудь позвонит по FaceTime — мы не возьмём трубку: с тем убожеством и ужасом, до которого дошёл к вечеру, нельзя предстать перед другим. Надо быть улыбающимся и радостным, как в Instagram: весёлым, счастливым. Но мы же понимаем, что этого нет. Существует ритм ажиотажа, возбуждения и радости в кавычках.

Эта радость моментально становится тревогой. В таких качелях и существует современный человек: безудержная радость, когда снимаешь каждый шаг и выкладываешь каждое слово в ленту, будто кому-то интересно. Делаешь это потому, что так действует мир, такой ритм в него заложен. Ты этим ритмом загнан и сам его поддерживаешь, постоянно выкладывая ерунду. А потом — тяжёлый провал тревожности, усталости и недоверия.

Может быть, говорю экстремальные вещи, но в тревоге, осторожности, потухлости я для себя понятнее, интереснее и правдивее. Непонятная возбуждённая радость для меня тревожный момент; теперь работаю на сдерживание. Ещё чуть-чуть — и она перейдёт в эйфорию, которая обязательно закончится тяжёлым эмоциональным провалом, тревогой, с которой уже не справляюсь.

Так что вопрос о любви и радости — о честности. Нужно знать, кто мы, и не бояться себя в этом. Господь избрал не самых сильных и умных. Апостол говорит, что избраны немудрые, чтобы посрамить мудрых, немощные — чтобы посрамить сильных, незнатные. Он избрал обычных людей. Мы очень обычные, не суперлюди и не супергерои, не Человек-паук и не Железный человек. Просто человек. Кто бы снял комикс «Человек-человек»? Мне было бы интереснее.

Вопрос: Как найти баланс между суетностью и включённостью в этот мир?

Отец Андрей Щенников: Узнавать себя, контролировать себя, понимать, что с тобой происходит. А что значит контролировать и знать? Понимать, что происходит в мире, понимать заданность того загнанного бега, в который включаешься. Нужно знать нынешние тренды, как действует мир, чтобы быть готовым: иначе не заметишь, как тебя включат в схему.

Нужно знать людей, которые этот мир объясняют. В сегодняшнем пространстве их крайне мало, вообще никто ничего не понимает. Для себя открыл двух-трёх человек, которых могу слушать, смотреть их лекции, — слава Богу. Избавить себя от суеты — понимать, что с тобой происходит, узнавать ложь, изучать мир и быть к нему готовым.

В какую игру меня сейчас принимают без моего ведома? Хотя, конечно, с моего: без моего согласия не было бы греха. Я всегда знаю, что это игра, но хочу развлечься, потому что скорбно, я устал, мне тяжело. Готов повестись на любое ежесекундное удовольствие здесь и сейчас — только бы избавиться от себя, своей усталости, тревоги. Тот, кто придумает новое удовольствие, новую игру, ещё способен увлечь меня, играющего с самого раннего возраста.

Смотрю на бедных современных детей: уже в тринадцать-четырнадцать лет это юные старички. Человек знает всё про мир, про грех; не просто знает, а уже исследовал. Поэтому, ища баланс, нужно понимать мир и происходящее с тобой, помнить, в какой смысл Господь тебя призвал. Это идея воскресения, воскресшего Бога — очень высокая.

Игры, предлагаемые миром, вполне понятны. Мир всегда говорит про любовь, дружбу, свободу, про что угодно — и всегда призывает к борьбе. Нужно знать эту ложь, которая очень похожа на правду. Для этого быть начитанным, знать историю культуры, что у нас происходило. На эти грабли человечество уже наступало. У человечества колоссальный опыт, а мы тёмные люди, не держим его в уме и попадаемся на уловки. Нужно изучать мир, свою культуру, слушать умных, интересных людей, которые могут помочь понять происходящее. И быть осторожным, предупреждённым.

Вопрос: Православие и проживание эмоций: когда стоит погрустить и отпустить? Является ли это грехом? То же самое с агрессией.

Отец Андрей Щенников: «Православие и проживание эмоций» — для меня какие-то несопоставимые моменты. Может быть, скажем: христианство и эмоции, Церковь и мир. Я говорил, что в проживании церковных смыслов Господь может давать протяжённость великих переживаний. Стоим на службе, что-то слышим, в нас входит даже то, что не очень понимаем. С другой стороны — церковная красота, эстетика; рано или поздно начинаем и её переживать.

Самый очевидный пример — события Страстной седмицы, когда переживаешь высочайшие смыслы церковной жизни. Размышляем, кто такой Господь, кто я такой; думаем о смерти, начинаем призывать жизнь. Мы готовились к этой неделе, выстояли много служб. Пусть казалось, что бессмысленно, но что-то осталось. Пришли к Страстной и проживаем настоящие эмоции.

Это не возбуждённая эйфория, где либо радость, либо страх, не эмоциональные качели. Эмоции те же, но высоким смыслом возведены в иное. Душа просвещена духом, плоть отрывается от себя самой — начинаем чувствовать другие волнения, другой трепет.

Пасха уже на исходе, и мы можем просто вспомнить, забыв, что тогда чувствовали. Всё, что пережили на Страстной, откровение Пасхи — уже через несколько недель забыли, как жили. Будто переродились обратно в прежних себя и опять спрашиваем об эмоциональности, пытаемся совместить кажущиеся несовместимыми полюсы.

А ведь в те высокие дни нам было тревожно не столько за себя, сколько за весь род человеческий, за мир. Мы были от него неотделимы, смотрели на умирающего Бога, знали смерть в Его воплощении. Нет ничего выше смерти Бога, распятого на кресте. Мы трепетно это переживали, но забыли, потому что теперь переживаем другое или вообще только пережидаем, выживаем от воскресенья до воскресенья, держимся на плаву. Никого не обличаю, говорю про себя: знаю это за собой. И вижу у людей, приходящих на исповедь.

Когда стоит погрустить и отпустить? Если специально держим какую-то историю, специально грустим и переживаем — это неправильно. Господь призвал нас к радости. Нельзя взять состояние покаяния как унылый дух, обращённый в глубину сердца, и этим жить, культивировать его. Как нельзя культивировать и специальную радость, вдохновение.

Церковь против излишней эмоциональности. Святые отцы предлагали не доверять происходящему с тобой: даже если привиделся Христос или Пресвятая Богородица — перекрестись, перекрести видение, не доверяй сразу. Это очень серьёзное обращение к нашей эмоциональности. У пустынников прелесть могла выражаться такими видениями, у нас другие способы смутиться. [Имена подвижников в этой части автоматической расшифровки искажены.]

Зачем в рассказах о святых бесовские видения пугали молящегося? Чтобы оторвать от молитвы. Молитва — пребывание во внутреннем человеке, я с Богом, через слова молитвы с Ним общаюсь. Враг хочет вырвать из этого, напугать. Но есть и другое оружие: обрадовать чем-то, дать весёлую радость — тоже смутить. Поэтому святоотеческий аскетический опыт предлагает осторожно относиться к эмоциональности: можно заблудиться.

Сегодня говорю о честности: понимать сухой остаток души, сердца, кто мы на самом деле. Если не солжёте себе и ощутите пустоту — мы ведь почти на издыхании. Весь мир устал. Цивилизация комфорта — старая, усталая цивилизация, век которой доживаем. Комфорт становится пародией на благодать: если мне духовно нехорошо, пусть хотя бы будет спокойно, выключусь, никого не знаю, побуду в своём мирке.

Эмоциональность меня пугает: знаю за ней искусственную природу, что это состояние спровоцировано. Мне ближе и спокойнее ощущать себя полупустым стаканом. За эту боль и трезвение держусь — знать себя в своей мере.

Вопрос: Представьте, что ваша дочь через несколько лет идёт на свидание. Страшно представить! Какие слова вы ей скажете, как направите на общение с молодым человеком? Будете оберегать словом?

Отец Андрей Щенников: Вопрос интересный. У меня шесть детей — пять мальчиков и одна девочка, поэтому к ней отношусь в чём-то трепетнее. Старшему сыну двадцать один год, следующему шестнадцать, это взрослые люди. У них уже есть нормальные человеческие, мужские волнения. Отношусь к ним очень осторожно: не говорю ни единого слова. Доверяю обоим.

Разве имею право что-то говорить сыновьям, когда в воскресенье читаю Евангелие, а они стоят рядом и держат свечи? Говорить, что они неправильно живут? Они правильно живут, потому что находятся в храме, держат свечи. Доверяю детям. Нечто похожее придётся испытывать, когда это начнётся у дочери, — уже начинается, она входит в такую пору. Очевидно, нужно отпускать.

Слава Богу, мои слова популярны среди детей. Я не мешаю, не проверяю, что они делают в интернете, не смотрю, на кого подписываются в Instagram. Что они лайкают, конечно, вижу. Но у дочери есть закрытый аккаунт — я в него не вхожу. Нужно уважать друг друга. Мы одинаковы перед Богом: все чада Божии, в этом наше единство.

В этом удивительном, странном и одновременно естественном человеческом статусе — дети Божии — мы равны, перед Богом нет лицеприятия. Да, у меня есть ответственность перед детьми, должен их воспитывать. Но когда начинаются любовные волнения и коллизии, человек нам давно уже не принадлежит. В двенадцать-тринадцать лет он уже состоялся как личность, и вы мало что можете сделать.

Можешь предложить совет, педагогической хитростью направить куда-то. Любовью, пряником, только пряником, не кнутом, чуть повернуть на нужный, как кажется тебе, градус. Это можно и нужно делать, здесь наша любовь и ответственность: Господь дал родительство, мы отвечаем за детей. Но они свободные существа.

Семейные проблемы часто начинаются, когда думаем, что можем влиять друг на друга. Муж всерьёз считает, что он Христос для жены, а она Церковь и должна повиноваться. Сколько видишь браков, построенных на этом, и сколько за этим несчастья! Да, есть образ души, соединяющейся с Небесным Женихом, по этому образу и венчание. Но мы перед Богом равны.

В Царстве Небесном не будет мужского и женского, эллина и иудея, свободного и раба. Это мы знаем из Евангелия. В основании новой природы во Христе мужчина и женщина, ребёнок и старик равны. Великий дар христианства миру; прежде всё было иначе. Потому относиться друг к другу нужно крайне уважительно.

Думаю, после двенадцати лет уже мало что можешь — и не надо. Часто говорю: любовь — торжественное расставание. Любовь всегда отпускает, ничего не требует, не ищет своего, как говорит апостол. Она позволяет человеку быть другим, даже если тебе это не нравится.

Конечно, я делал и делаю педагогические, родительские ошибки. Навязывал что-то детям, особенно старшим. Но понимаю это как свою ошибку, свой грех. Я немощен, хочется видеть сына таким, каким я придумал, — а он другой. Хорошо.

Вопрос: Как найти своё место в жизни, призвание?

Отец Андрей Щенников: Призвание — когда нас призывает Господь. Быть Божьим человеком, возвращаться в родной дом и жить в этом отношении. Если ясно понимаем призвание в его фундаментальном, настоящем значении, какая разница, чем занимаешься? Убираешь улицу, вытираешь пролитый кофе со столика или сам сидишь за этим столом и пьёшь кофе. И того и другого призвал Господь.

Если верим в Иисуса Христа воскресшего, нас призвал Господь. Это главное призвание. Проблема современного человека — хочет найти иное, забыв основную цель: быть с Богом. Пытаемся решить счастье здесь. Есть досуг, частные цели, и, когда забываем главную, они становятся главными, идолами: семья, карьера, дети. Ищем в приложении сил возможность состояться, чтобы удался карьерный рост, сложилась семья.

Ничего не происходит и не складывается, потому что начинаем заниматься этим как главной целью. В таком смысле не должны заниматься ни карьерой, ни устройством семьи, ни даже таким усиленным воспитанием детей. Господь в Евангелии говорит, чтобы не называли нас учителями: один у нас Учитель, Отец. Забываем цель — вот проблема современного человека.

Многие говорят о целеполагании. Есть Виктор Франкл с его логотерапией — человек, прошедший Аушвиц, знавший, для чего живёт; это помогло ему выжить среди ужасов и кошмаров. А мы забываем и думаем, что счастье в реализации отдельных человеческих частностей. [Рассказ о Франкле передан как пример, приведённый отцом Андреем.]

Например, блаженная Матрона Московская: не было карьеры, мужа, детей, она не ходила, не видела. Сложилась ли её жизнь, нашла ли призвание? Да, потому что поняла его, стала чадом Божиим. Она была радостным человеком, к ней приходили и до сих пор приходят, находят утешение, прикасаются к совершившейся радости. Вот человек, который состоялся в Боге.

Мы боимся серьёзно жить — взять цель, к которой Господь призвал. Если знаем Христа воскресшего, это призвание есть. Христос говорит: никто не придёт ко Мне, если не привлечёт Отец Небесный. Реализовывать это — наше место в жизни, остальное в той или иной степени сложится.

Часто привожу простой пример: ребёнок начинает хорошо учиться в школе, понимая, что должен делать Божие дело. Какое сейчас его главное дело? Учёба. Начинает учиться — открываются возможности, направления, сердечное вовлечение, потому что трудом открыл их в себе. К седьмому-восьмому классу понимает: математика нравится больше литературы. Потом в математике открывает, что физика ещё ближе, затем — может быть, архитектура. Так развивается жизнь из конкретного нормального дела, которое Господь дал совершать здесь.

Жизнь дана нам как заповедь, и нужно её проживать, являть Богу. Если являешь свою жизнь Богу, Он рано или поздно выведет тебя такими простыми делами — и радостью, без мучений выбора. Даже не поймёшь, как выбрал и пошёл иным путём Промысла. Господь призывает радостью, но её нужно открывать делом.

Нужно знать, про что жизнь: про радость Божию. Мы потеряли этот смысл и несчастны, ищем человеческого счастья, не находим его, начинаем искать удовольствие и забываемся в нём. Буйно расцветают страсти, потому что всё построено на удовольствии. Потеряв Божию радость, ищем счастье, а не найдя счастья — вдохновение в удовольствиях.

Вопрос: Знаете ли вы об умной Иисусовой молитве? Поделитесь духовным опытом. И как преодолеваете искушения?

Отец Андрей Щенников: Тут два вопроса. Конечно, знаю, что такое Иисусова молитва. Это серьёзное дело: мы призваны непрестанно молиться, должны постоянно быть с Богом. Мы существа словесные, разговор с Ним — настоящий разговор. Эту молитву нельзя упускать. Она простая: «Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй меня, грешного». Есть и короткое «Господи, помилуй».

У меня есть чётки, но никакого особого правила, пятисотниц или чего-то такого, нет. Про это делание ничего особенного сказать не могу. Мало кто может толком говорить о нём; занимающиеся им серьёзно люди другого темперамента, склада. Это монашеское делание, хотя, наверное, кто-то преуспевает и в миру.

Для нас главное — не забывать молитву. Поэтому носим чётки: уже на уровне рефлекса. Если их нет в кармане или на руке, чувствую себя неспокойно. Люблю держать чётки, и сразу вспоминаешь, что надо бы молиться, — и молишься. Молиться необходимо.

Я спросил духовного отца, как молиться. Он привёл слова своего духовного отца, тот — своего. Спрашивал я отца Димитрия Рощина; он говорил про опыт отца Владимира Волгина, а отец Владимир — про ответ отца Иоанна Крестьянкина. Когда спросили об Иисусовой молитве, отец Иоанн сказал: главное — «помилуй меня, грешного». Это самое главное смысловое звено: об этом думать, знать, что я грешник. Вот что могу сказать об умной Иисусовой молитве.

Отец Андрей Щенников: Искушения преодолеваю со скрипом, с сокрушением, как каждый из нас. Чаще всего их нужно просто пережить. Искушение попущено Богом — как епитимья по грехам. Или человек чего-то страстно хочет, и Господь даёт: хотел — возьми. Делаешь это и чрезвычайно мучаешься, потому что тебе этого, оказывается, не нужно было. Но захотел, и Господь попустил.

Приходим к Богу взрослыми, много пожившими, с набором серьёзных грехов и страстей. Продолжаем грешить, хотя получили прощение, верим, верой спасаемся. Всё равно остаёмся греховными существами, страсти серьёзно укоренились. Нужно терпеть себя, нести епитимью своего ничтожества. Бывают и вражьи наветы, их тоже нужно переживать.

Именно в терпении искушений совершается спасение верой. Одно дело, когда Господь перед тобой, а другое — когда в искушении ощущаешь безблагодатность. Знаешь, что Бог живой, должен проживать Его жизнь, но сам от Него оторван своей греховностью. И всё-таки должен жить, как Он говорит.

Мне уныло, тяжело, не хочется молиться. Это моё искушение; нужно перебороть и заставить себя встать на молитву. В этом делании и является вера: я верю, что надо так поступать, потому что Господь уже дал уверенность, что Он есть. Знаю, что Церковь — Христос, знаю Бога Троицу, Пресвятую Богородицу, святителя Николая. Не просто как сведения: живого Бога можно знать, только живя Его жизнью. В Церкви мы её проживаем.

В искушении оказываюсь словно без Него, но должен делать то, что Он говорит. Если делаю, не видя и не ощущая Его, пробираясь через косную материю, неприветливый мир, свою греховную трудность, — исповедую Бога, в Которого верю. Когда мне классно, весело и радостно с Богом — ну и ладно. Но в чём мой труд, усилие, где подвиг? Без искушений не обойтись. В них видим веру как доверие Богу, которого знаем, но сейчас не ощущаем.

Бог есть свет, в Нём нет тьмы. Если я сам избрал тьму и нагнетал её страстями и грехами, понесу себя таким, как Господь нёс крест на Голгофу. Буду терпеть свои страсти, грехи, уныние, искушения. Господу радостно, что я так Его исповедую, и Он помогает.

Мы спрашиваем, как обратить к себе Бога. Он хочет помогать, участвовать в деле спасения, чтобы мы сотрудничали с Ним. Но если я сам к Нему не пойду, не стану перебарывать себя, как Он может явить Себя? Если стану — даст помощь, даст Себя, буду с Ним. А если не захочу, куда тащить раба страстей? Что такому делать в раю, если рай ему не нужен?

Он всё сделал: собрал жизнь, подвёл к тому, что мы узнали Его, Церковь. Дальше нужно своё усилие. Кажется колоссальным, а оно совсем мало: хотя бы захотеть, первое мгновение пересилить «не хочу», «не могу», постоянное «за что мне это всё?». Чуть перебороть — Господь даёт силы, происходит соединение с Ним.

Как переживать искушения? Иногда при унынии можно занять себя, переключиться с дела на дело. В этом польза и смысл простого, кропотливого монашеского труда. Незамысловатая работа может переключить. Знаю людей с серьёзными интеллектуальными задачами, которые отдыхают в простых делах: разводят пчёл, копают огород, ухаживают за садом, гуляют с собакой.

Знаю и серьёзных молитвенных людей, которые отдыхают за сериалами или просто переключая телевизор. Меня поразило одно интервью с высоким философом, интеллектуалом. На вопрос о фильмах ожидали ответа о духовном кино, а он сказал, что любит вестерны: простой сюжет, не пугает, не затрагивает сферы, в которых он не хочет участвовать, — своих достаточно. Добро побеждает зло. Я тогда порадовался этому ответу. [Имя собеседника в исходной расшифровке неразборчиво.]

Переключаться на другое дело, особенно простой физический труд, — великолепно. Если его нет, искать применение себе в пробежке, бассейне, в чём угодно: простых, элементарных, нетоксичных действиях. И терпеть себя, нести свой крест, свои многочисленные грехи и страсти, из-за которых теряемся для Господа.

Часто нам никто не предлагает каких-то особенных больших искушений. Настоящие большие испытания, попущенные в судьбе, бывают редко, два-три раза за жизнь, а может, один раз — последняя болезнь перед смертью. Всё остальное у нас часто следствие собственной греховности, страстей, которые собираем и от которых сложно оторваться. Потерпим себя.

Участница встречи рассказывает о трудных отношениях с отцом, самостоятельной жизни после поступления в институт в другом городе и старшем друге, который несколько лет помогал ей ориентироваться в жизни. [1:17:34–1:20:02: значительная часть вопроса в автоматической расшифровке неразборчива; точные формулировки не восстановлены.]

Отец Андрей Щенников: Безусловно, понимаю. Для дочери я пока, слава Богу, непререкаемый авторитет, она совсем юная. Есть и старший брат, на два года старше: оберегает её, помогает. У них общие друзья, он в её компании очень желанный человек. Есть другой брат, старше на много лет: для неё тоже важен, слушает с ней музыку, переписывается. В этом отношении она социализирована, и мне это кажется прекрасным.

Участница продолжает вопрос о человеке, который был для неё маяком. [1:20:48–1:21:53: речь частично перекрыта музыкой и не восстановлена.]

Отец Андрей Щенников: Конечно, такие разговоры ведутся. Молодые девчонки обращаются, любовные коллизии разбираем, смотрим. Но если спросят, если это им нужно, захотят услышать. Сам навязываться не буду. Это не какая-то особая позиция, просто иначе не работает. Могу сказать, если спросили, — только так.

Не могу перейти черту. Девушка может спросить об отношениях с парнем, а я даже не спрошу, как его зовут, хотя, возможно, знаю его. У молодой прихожанки открывается любовная тяжба, но имени не спрашиваю. Может казаться естественным: мы здесь по-семейному сейчас всё решим. Нет, пусть сама скажет, если захочет.

Со своими детьми это либо получается, либо нужно в другом возрасте восстановить отношения, если момент упустил. Уже на настоящей дружбе. Пусть человек знает: ты просто есть, не стоишь в осуждении, готов выслушать его или её. Если потеряли детей в каком-то возрасте, должны обрести в другом, стать друзьями, понятными им. Настоящее родительство — отпустить ребёнка и стать ему другом. Мы в одной позиции чад Божиих, равны перед Его лицом, поэтому можем быть друзьями.

Проблема родительской любви в кавычках, которая вовсе не любовь: изменяю человека под своё видение. Родителю кажется, что знает ребёнка. Господь дал младенца, родитель увидел красивые штанишки, игрушку, картинку — реализовал её. И дальше кажется, что будущую жизнь можно реализовать такими же картинками: нарисовал образ и вклеил в него своё чадо. Это не так, мы друг другу не подвластны.

Вы открывались тому человеку, как своему ангелу-хранителю, он вас сохранял. А если бы сами не открывались, а он расспрашивал, это могло бы стать опытом тирании. Вы бы закрылись. Вы открылись сами — и он оказался хранителем. Всё добровольно: если импульс не идёт от человека, невозможно его открыть.

Часто звонят: «Поговорите с моими детьми», или: «Брат с женой расходятся, поговорите». О чём? Если он ко мне не обращался, что я буду звонить: «Здравствуйте, вы кто такие?» Какой здесь резон, что преследуем? Когда спрашивают, отвечаю — с Богом.

Отец Андрей Щенников: Это обычная история взрослого усталого человека, о котором мы всё время говорим. Знаю по себе и вижу в других. Была насыщенная, тяжёлая, греховная жизнь, доведшая до отчаяния. Каждый доходит до какого-то кризисного возраста — примерно к середине жизни, когда всё уже прожил и ничего не интересно. Пока были силы, всё понял, а дальше будто начинаешь доживать.

Думаю, есть серьёзный смысл в Христовом возрасте: Он исторически жил здесь до тридцати трёх лет, умер и воскрес — это уже другая жизнь. Человеческая жизнь словно делится на эти два возраста: взрослая состоятельная жизнь и опыт её смерти. Либо воскресаешь, либо вновь выкидывает в прежнее, где спокойно и лениво доживаешь. У меня была ситуация, когда всё стало понятно наперёд, — чрезвычайная, тяжёлая тоска.

Тогда мода на православие в моём круге только начиналась. Я был в кругах богемы, и эта история там снова актуализировалась: Христос, Церковь. Друзья стали ходить в храм, делать об этом спектакли, писать. Это отзывалось в сердце. Знакомая сказала: тут рядом храм, приходи, может быть интересно. Пришёл, познакомился со священником, будущим духовным отцом — и ничего не понял.

До этого я уже стал ходить и причащаться, с женой; у нас был старший ребёнок. Потом наш священник перестал быть священником, сам снял с себя сан. Страшное искушение: вся наша компания осталась в недоумении. Слава Богу, я пришёл в храм к отцу Владимиру Волгину на Софийской набережной, где встретил будущего духовника, отца Димитрия. Пообщался, ничего не понял; на следующий день должен был уезжать на гастроли, кажется, в Берлин.

Просидел два часа на ступеньках колокольни — с обратной стороны храма. Ничего не понимая, вдруг утих от гонки, ужаса, кошмара дел. После долгих лет нарастающего шума и суеты это были первые мгновения, близкие к откровению детства: ничем не обязанного, ни из чего не вытекающего счастья тишины.

Что-то понял не интеллектуально, не умом, не так, что просёк стоящее за этим чудо. Просто прожил тишину. Меня поразило, что можно остановиться, что есть другое. Сейчас так говорю, обдумываю и размышляю, а тогда ничего не понял, только был поражён.

Для меня это была странная потеря двух часов. Обычно приходишь на литургию, причащаешься — есть хоть какое-то дело, действие: прийти, сложить руки, подойти, принять, уйти. Есть технология, какая-то понятная польза, не так скучно. А здесь просто два часа просидел. Эти два часа и были прорывом.

Потом уехал на гастроли; вернулся, начался пост. И прежде пытался поститься, потому что в кругу друзей это было модно: прикоснёшься к теме — выглядишь круче, будто ещё одна глубина открылась, которой можешь себя позиционировать. Антония Сурожского почитал — и уже духовный. Теперь стал поститься, ходить в храм, хотя нерешённых вопросов оставалось много.

Я сказал себе: в армии не служил, признаюсь, откосил. А год Церкви покажу — попробую. У меня как раз начиналась серьёзная музыкальная деятельность, всё было на старте. В день, когда ехал к будущему духовному отцу, у меня уже был музыкальный диск: оставалось нажать кнопку «Старт», и пошла бы другая история. Господь подхватил на последнем мгновении.

Как добирался до этого храма! Ехал по Софийской набережной, несколько раз проехал и не увидел огромной колокольни напротив Кремля. Решил попробовать отдать год: люди год стране отдают, почему мне не отдать идее, возникшей во мне? Думал, за год помолюсь, всё пойму, наберусь духовных сил и энергии — и как следует возьмусь за свои дела.

К концу года уже забыл, о чём так думал. Открылось совершенно другое пространство, другие люди. Повезло с духовником, отцом Димитрием: человек колоссального масштаба, радостный, весёлый, талантливый, честный, с настоящей жизнью. Мужчина, приходящий в храм, наверное, естественно примеряет себя к роли священника. Глядя на такого человека, я даже не принимал отдельного решения — подумал: может быть, так.

Года через четыре стал диаконом. До самого кануна всё шло естественно: поговорил с владыкой, прошёл собрание, сдал экзамен, собрал документы, справки. И вдруг, после последнего сыгранного спектакля, понял: Господи, завтра идти на всенощную, где должны постричь в чтецы. Представьте — человек только что играл на сцене. Испугался. Страшно было всего один день, даже полдня, одну ночь. Другого пути уже не было, и всё произошло.

Отец Андрей Щенников: Надоедает бессмысленное — и вдруг что-то открывается. Откуда это? Великое таинство: Господь избирает, вдруг вспоминает о нас. Можно наплести что угодно о пути к Богу, о том, что думали, почему оказались здесь или там. Но ничего про это не знаем. Это таинство, тайна.

Сегодня размышлял о догматах Церкви. Святые отцы в догматы вкладывали тайну. Ложь часто гораздо больше похожа на правду, чем сама правда. Правда антиномична, всегда парадокс: за и против, синтез, очень серьёзное дело. Отцы открывали эту тайну и давали образы, которые не сводятся к понятной человеческой мысли. Нужно смиренно подойти, принять, чтобы раскрыться в ней.

Наша жизнь с Богом таинственна, жизнь таинств. Происходит непонятная встреча человека с Богом. Когда приходим в Церковь, кто может толком рассказать об этом? И я не могу. Всё рассказанное — послевкусие, пункты какой-то рефлексии: вот я пришёл. [В конце ответа и в следующей реплике часть речи перекрыта музыкой.]

Отец Андрей Щенников: Для меня лукавство и токсичность — одно и то же. Лукавство — нечистота, человеческая выгода. Человек всё правильно говорит, но за этим видишь хороший предлог показать себя. Или начинает открывать сердце, а понимаешь: он манипулирует, ему приятно, чтобы я обратил на него внимание. Такой разговор с лукавством и называю этим словом.

[1:38:25–1:39:27: вопрос из зала частично неразборчив. В ответе отец Андрей говорит о девушках, игравших барочную музыку, и отказывается усматривать в этом повод для осуждения. Детали претензии в записи не восстановлены.]

Отец Андрей Щенников: Девчонки замечательно играли прекрасную барочную музыку. К такой претензии серьёзно не отношусь. Это из разряда вопросов: можно ходить в платках или нельзя? Для меня вторичная история, за которую люди цепляются, думая, что отстаивают правду.

Вопрос: Сейчас труднее сблизиться с Богом из-за телефонов, социальных сетей и других факторов?

Отец Андрей Щенников: Нам тяжело, и объясню почему. Количество соблазна, сваливающегося на человека… Вот сядем в машину или пойдём к метро, посмотрим на рекламные призывы. Я заражаюсь, не могу не смотреть: везде красивые, смазливые женские лица. Разве раньше такого было столько же? Было гораздо меньше.

Святые говорили о живущих в последние времена: нам и не снилось, какие у них будут искушения, как они спасутся. Просто пройдя от зала к метро, сколько похоти собрали! Такого не было сто пятьдесят лет назад, да и на нашем веку многое было иначе. В этом отношении нам тяжелее, мы слабее, разбиты. Пока дойдём домой, уже не сильны: слишком много агрессивных раздражителей.

[Участник возражает; 1:41:54–1:42:57: точная формулировка возражения в автоматической расшифровке отсутствует.]

Отец Андрей Щенников: Согласен: ничего нового нет, страсти одни и те же, искушения те же. Но плотность их сегодня растёт. За год локдауна, как говорят специалисты, человечество прошло этап, на который иначе потребовалось бы несколько лет: онлайн-технологии так развились, что за год словно прожили десять. Сколько всего нового узнали за этот год! [Числовое сравнение приведено самим выступающим; источник оценки не назван.]

Время бежит быстрее в обстоятельствах мелькающих событий. Это будет развиваться, усиливаться, раскручиваться, а сил у каждого и у человечества становится меньше. Вспомните воспоминания Силуана Афонского о молодости, о том, как много мог съесть, какую богатырскую силу имел и боялся, что ударом убил человека. Можем ли сравнить свои силы с такими? Нет.

Сил нет, обстоятельства всё агрессивнее воздействуют на восприятие. В этом отношении тяжелее, хотя страсти те же. С одной стороны, согласен с вами, с другой — вынужден не согласиться. Изменения произошли на моём веку: я жил, когда не было ни Facebook, ни Instagram, и сразу вижу, насколько всего стало больше.

Вопрос: А вы лично откуда черпаете силы? Кроме службы, причастия?

Отец Андрей Щенников: Семья, любящая жена, дети. В первую очередь семья. Любим быть вместе; для меня чрезвычайно важно, когда все сидим, смотрим какой-нибудь дурацкий фильм или футбол, едим, говорим, комментируем. Очень простые, нормальные человеческие развлечения, но вместе. Лучше не придумаешь.

Едем на дачу — будто весь наш дом снимается с места и куда-то уплывает. Такой мир бывает! Ещё бассейн. Простые, элементарные вещи. Можно посмотреть фильм. Читать художественную литературу тяжело; читаю в основном то, что нужно, выборочно. Иногда несколько книг сразу: есть вопросы, темы, которыми себя нагружаешь, что может пригодиться, — смотришь разные источники. Проще послушать лекцию в машине. Но главным образом — семья.

Вопрос: А если у фильма лихое, неподходящее содержание — что делать?

Отец Андрей Щенников: Старший сын сейчас учится на операторском, третий курс заканчивает. Думаю, столько фильмов посмотрел! Если хороший фильм, но там целуются, — зажмуриваемся или перематываем, а дальше смотрим повествование. Конечно, совсем безобразные, тяжёлые вещи не смотрим.

Мои дети выросли на фильмах Marvel. Ничего ужасного или тяжёлого в этом не нахожу. У каждого поколения свои сказки. Жизнь, смерть, добро, зло — как в любых сказках, только сказка своего времени. Если что-то не надо смотреть, можем промотать. Сын во ВГИКе, очевидно, видел всё кино, которое можно и нельзя.

Другой сын сочинил пять рэп-песен по любимым книгам, прочитанным на карантине, дал послушать. Сначала разволновался. Он специально подготовил музыку, всё оформил, тексты хорошие, проникновенные — как-то отозвалось во мне. Послушал музыку и думаю: здорово. У меня нормальные, социализированные ребята, а не церковные мальчики, которые ничего не знают.

У поколения моих детей — «Гарри Поттер», «Властелин колец», большие эпопеи и мифологемы. «Хоббит» — что плохого в этих фильмах? Замечательные. «Властелин колец» и «Хоббит» написаны христианином Толкином. «Гарри Поттер» — замечательная сказка. Что дурного? Что есть маги? А в других сказках иначе? Вот вышел мультфильм «Душа» — хороший. Зачем искать во всех этих историях ужас?

Слава Богу, нормальная семья: папа может сказать слово, твёрдо что-то объяснить, мама сглаживает. Знаем, что такое правда, как бывает. Детей какой-то ерундой не смутишь, не зомбируешь просто показанным по телевизору. Они общаются, посмотрят кино или мультфильм, выйдут, поиграют в футбол, покричат друг другу, чему-то возмутятся — и слава Богу.

Есть детские штуки, которых я не понимаю: какие-то танки с глазами. Со старшими детьми подтруниваем над младшими. Но пусть смотрят — что ужасного в танках с глазами? Много интересной продукции. А некоторые мультфильмы не смотрим просто потому, что отвратительно: капризная, злобная девочка, которая рулит хорошим добрым медведем. Нам это даже неинтересно. [Название мультфильма в этой реплике прямо не произнесено в доступной расшифровке.]

Отец Андрей Щенников: Есть украинский философ, блогер Андрей Баумейстер, мне очень интересно то, что он говорит. Ещё есть Питер… [Фамилия в автоматической расшифровке неразборчива.] Из наших некоторые выпуски «Ещё не Познер» — хорошие, интересные. Этого достаточно, более чем.

Вопрос: А Михалков?

Отец Андрей Щенников: Пока нет, не смотрю. Люблю образовательное: узнавать. Не столько образовывать мнение, публицистику, сколько узнавать новое. «Ещё не Познер» — другая история: там интересные люди, художники, люди творчества и искусства. Мне интересен путь творческого человека.

В творческом человеке как будто суммированный образ жизни каждого из нас: ищет истину, красоту, идёт к ним. Всегда нравилось читать биографии, хотя читал немного. Смотреть, как жил человек, интересно.

В завершение участники поют пасхальный тропарь: «Христос воскресе из мертвых, смертию смерть поправ и сущим во гробех живот даровав». Тропарь повторяется несколько раз. [Последние возгласы в автоматической расшифровке искажены и не воспроизводятся как точная цитата.]